А.П. Чехов. Рассказы
Первое упоми­на­ние о чтении Толстым Чехова при­хо­дится на 1880-е годы: тогда Толстой про­читал сбор­ники про­из­ве­дений А.П. Чехова «В сумерках», «Пестрые рас­сказы» и угадал в нем за­ме­ча­тельного писа­теля. Лев Нико­ла­евич говорил: «У него сход­ство с Мопас­саном и большой талант». Но Толстой с тре­бо­ва­тель­ностью под­мечал в Чехове все то, чего ему не­до­ста­вало как круп­ному писа­телю. Самым большим его не­до­статком Лев Николаевич считал отсут­ствие у него цель­ного и не­обходи­мого для каждого глу­бо­кого писа­теля миро­воз­зрения. «Во что он верил, один бог знает», — сказал Толстой о Чехове 18 ноября 1909 года. Писатель не находил у Чехова того, что считал в эти годы главным для искус­ства — рели­ги­озно-нрав­ствен­ного со­дер­жания.

Толстой по-разному оце­нивал про­из­ве­дения Чехова: его рас­сказы он пере­чи­тывал вновь и вновь, а его дра­ма­ти­ческие про­из­ве­де­ния Лев Нико­ла­евич ценил не очень высоко. Например, он говорил, что пьесы Чехова «хуже Шекспира». Лишь врач писа­теля Д.П. Мако­вицкий отметил срав­ни­тельно благо­жела­тельный отзыв о пьесах Чехова 31 января 1910 года. Услышав, что на сцене Худо­же­ствен­ного театра эти пьесы «про­из­во­дят боль­шее впе­чат­ление», чем «Анфиса» Леонида Андреева, Толстой заметил: «Если в про­ти­вовес андре­ев­ским драмам, тогда это очень хорошо».
А.П. Чехов. Рассказы
Первое упоми­на­ние о чтении Толстым Чехова при­хо­дится на 1880-е годы: тогда Толстой про­читал сбор­ники про­из­ве­дений А.П. Чехова «В сумерках», «Пестрые рас­сказы» и угадал в нем за­ме­ча­тельного писа­теля. Лев Нико­ла­евич говорил: «У него сход­ство с Мопас­саном и большой талант». Но Толстой с тре­бо­ва­тель­ностью под­мечал в Чехове все то, чего ему не­до­ста­вало как круп­ному писа­телю. Самым большим его не­до­статком Лев Николаевич считал отсут­ствие у него цель­ного и не­обходи­мого для каждого глу­бо­кого писа­теля миро­воз­зрения. «Во что он верил, один бог знает», — сказал Толстой о Чехове 18 ноября 1909 года. Писатель не находил у Чехова того, что считал в эти годы главным для искус­ства — рели­ги­озно-нрав­ствен­ного со­дер­жания.

Толстой по-разному оце­нивал про­из­ве­дения Чехова: его рас­сказы он пере­чи­тывал вновь и вновь, а его дра­ма­ти­ческие про­из­ве­де­ния Лев Нико­ла­евич ценил не очень высоко. Например, он говорил, что пьесы Чехова «хуже Шекспира». Лишь врач писа­теля Д.П. Мако­вицкий отметил срав­ни­тельно благо­жела­тельный отзыв о пьесах Чехова 31 января 1910 года. Услышав, что на сцене Худо­же­ствен­ного театра эти пьесы «про­из­во­дят боль­шее впе­чат­ление», чем «Анфиса» Леонида Андреева, Толстой заметил: «Если в про­ти­вовес андре­ев­ским драмам, тогда это очень хорошо».
Чехов посетил Толстого в июле 1895 года в Ясной Поляне, так со­сто­ялась их первая встреча. Лев Нико­ла­евич написал своему сыну Льву Львовичу: «Чехов был у нас, и он понра­вился мне. Он очень даровит и сердце у него должно быть доброе, но до сих пор нет у него своей опре­де­ленной точки зрения».

Чехов отно­сился к Толстому с огромным уваже­нием. В жизни самого Антона Павловича было даже время увлече­ния идеями Толстого. Антон Пав­лович считал Толстого не только писа­телем, автором «Войны и мира», произ­ве­де­ния, которое он так любил, но и лич­ностью, великим чело­веком, с кото­рым ему довелось быть в доста­точно близких личных отно­ше­ниях. Особое раз­витие эти отно­шения полу­чили во время тяжелой бо­лезни Льва Нико­лаевича в 1901—1902 годах. Толстой со своей семьей отправился в Крым, жил в Гаспре, не­да­леко от ял­тинской дачи самого Чехова.

Еще 28 января 1900 года в «Новом вре­мени» поя­вился отрывок из чехов­ского письма, в кото­ром Антон Павлович выра­жает свое отно­шение к лич­ности и твор­честву Льва Нико­ла­евича: «Я боюсь смерти Тол­стого. Если бы он умер, то у меня в жизни обра­зо­валось бы большое пустое место. Во-первых, я ни одного человека не любил так, как его; я человек неве­рующий, но из всех вер считаю наи­более близкой и под­хо­дящей для себя именно его веру. Во-вторых, когда в ли­те­ра­туре есть Толстой, то легко и приятно быть ли­те­ра­тором; даже со­зна­вать, что ничего не сделал и не де­лаешь, не так страшно, так как Толстой делает за всех. Его деятель­ность служит оправ­да­нием тех упо­ваний и чаяний, какие на ли­те­ра­туру воз­ла­га­ются. В-третьих, Толстой стоит крепко, авто­ритет у него гро­мадный, и пока он жив, дурные вкусы в ли­те­ра­туре, всякое пош­ля­чество, наглое и слез­ливое, всякие шер­шавые, озлоб­ленные само­любия будут далеко и глубоко в тени. Только один его нрав­ствен­ный ав­то­ритет спо­собен держать на из­вест­ной высоте так на­зы­ва­емые ли­те­ра­тур­ные настро­ения и те­че­ния. Без него бы это было бес­пастуш­ное стадо или каша, в которой трудно было бы ра­зо­браться». 25 марта 1908 года Толстой сказал: «Я не знал, что он меня так любил».

Как вспо­ми­нала С.А. Толстая, Лев Нико­лаевич с глу­бокой скорбью вос­принял смерть Чехова. Толстой писал: «Чехов был несрав­ненный художник… Именно несрав­ненный… Худож­ник жизни… И досто­ин­ство его твор­че­ства то, что оно понятно и сродно не только всякому рус­скому, но и вся­кому чело­веку вообще… А это главное… Он был искренним, а это ве­ликое достоин­ство; он писал о том, что видел и как видел… И бла­го­даря искрен­ности его, он создал новые, совер­шенно новые, по-моему, для всего мира формы письма, подобных которым я не встречал нигде. Его язык — это не­обыч­ный язык. Я помню, когда я его в первый раз начал читать, он мне пока­зался каким-то стран­ным, „несклад­ным“; но как только я вчитался, так этот язык за­хва­тил меня… Да, именно, благо­даря этой „несклад­ности“… он за­хва­ты­вает не­обы­чайно и, точно без всякой воли вашей, вкла­ды­вает вам в душу пре­крас­ные худо­же­ствен­ные образы… он один из тех редких писа­телей, которых, как Диккенса и Пушкина и не­многих подоб­ных, можно много, много раз пере­чи­ты­вать… смерть Чехова это большая потеря для нас, тем более, что кроме не­срав­нен­ного худож­ника мы лиши­лись в нем пре­лест­ного, искрен­него и честного чело­века… Это был обая­тель­ный чело­век; скром­ный, милый…».

26 апреля 1905 года Д.П. Мако­виц­кий записал слова Льва Никола­евича: «Чехов был огром­ный талант, у него было богатое вообра­же­ние, у него было бо­гат­ство образов, как ни у кого».

В «Круг чтения» Л.Н. Толстой включил два осо­бенно лю­би­мых им рас­сказа Чехова — «Беглец» и «Ду­шечка». К рас­сказу «Душечка» Лев Николаевич на­писал после­сло­вие, в кото­ром выра­зил свое несо­гласие с пози­цией Чехова. Лев Никола­евич исклю­чает из текста чехов­скую иронию по отно­ше­нию к геро­ине, делая все для того, чтобы она со­ответ­ство­вала толстов­скому идеалу жен­щины.

В предисло­вии Толстой писал: «Я учился ездить на вело­си­педе в манеже… На другом конце манежа училась ездить дама. Я подумал о том, как бы мне не поме­шать этой даме, и стал смотреть на нее. И, глядя на нее, я стал не­вольно все больше и больше при­бли­жаться к ней, и, несмотря на то, что она, заметив опас­ность, спе­шила уда­литься, я наехал на нее и свалил, т. е. сделал совер­шенно противо­по­лож­ное тому, что хотел, только потому, что направил на нее уси­лен­ное вни­ма­ние. То же самое, только обрат­ное, слу­чи­лось с Чеховым: он хотел свалить Душечку и обратил на нее уси­лен­ное вни­ма­ние поэта и вознес ее».
Чехов посетил Толстого в июле 1895 года в Ясной Поляне, так со­сто­ялась их первая встреча. Лев Нико­ла­евич написал своему сыну Льву Львовичу: «Чехов был у нас, и он понра­вился мне. Он очень даровит и сердце у него должно быть доброе, но до сих пор нет у него своей опре­де­ленной точки зрения».

Чехов отно­сился к Толстому с огромным уваже­нием. В жизни самого Антона Павловича было даже время увлече­ния идеями Толстого. Антон Пав­лович считал Толстого не только писа­телем, автором «Войны и мира», произ­ве­де­ния, которое он так любил, но и лич­ностью, великим чело­веком, с кото­рым ему довелось быть в доста­точно близких личных отно­ше­ниях. Особое раз­витие эти отно­шения полу­чили во время тяжелой бо­лезни Льва Нико­лаевича в 1901 — 1902 годах. Толстой со своей семьей отправился в Крым, жил в Гаспре, не­да­леко от ял­тинской дачи самого Чехова.

Еще 28 января 1900 года в «Новом вре­мени» поя­вился отрывок из чехов­ского письма, в кото­ром Антон Павлович выра­жает свое отно­шение к лич­ности и твор­честву Льва Нико­ла­евича: «Я боюсь смерти Тол­стого. Если бы он умер, то у меня в жизни обра­зо­валось бы большое пустое место. Во-первых, я ни одного человека не любил так, как его; я человек неве­рующий, но из всех вер считаю наи­более близкой и под­хо­дящей для себя именно его веру. Во-вторых, когда в ли­те­ра­туре есть Толстой, то легко и приятно быть ли­те­ра­тором; даже со­зна­вать, что ничего не сделал и не де­лаешь, не так страшно, так как Толстой делает за всех. Его деятель­ность служит оправ­да­нием тех упо­ваний и чаяний, какие на ли­те­ра­туру воз­ла­га­ются. В-третьих, Толстой стоит крепко, авто­ритет у него гро­мадный, и пока он жив, дурные вкусы в ли­те­ра­туре, всякое пош­ля­чество, наглое и слез­ливое, всякие шер­шавые, озлоб­ленные само­любия будут далеко и глубоко в тени. Только один его нрав­ствен­ный ав­то­ритет спо­собен держать на из­вест­ной высоте так на­зы­ва­емые ли­те­ра­тур­ные настро­ения и те­че­ния. Без него бы это было бес­пастуш­ное стадо или каша, в которой трудно было бы ра­зо­браться». 25 марта 1908 года Толстой сказал: «Я не знал, что он меня так любил».

Как вспо­ми­нала С.А. Толстая, Лев Нико­лаевич с глу­бокой скорбью вос­принял смерть Чехова. Он писал: «Чехов был несрав­ненный художник… Именно несрав­ненный… Худож­ник жизни… И досто­ин­ство его твор­че­ства то, что оно понятно и сродно не только всякому рус­скому, но и вся­кому чело­веку вообще… А это главное… Он был искренним, а это ве­ликое достоин­ство; он писал о том, что видел и как видел… И бла­го­даря искрен­ности его, он создал новые, совер­шенно новые, по-моему, для всего мира формы письма, подобных которым я не встречал нигде. Его язык — это не­обыч­ный язык. Я помню, когда я его в первый раз начал читать, он мне пока­зался каким-то стран­ным, „несклад­ным“; но как только я вчитался, так этот язык за­хва­тил меня… Да, именно, благо­даря этой „несклад­ности“… он за­хва­ты­вает не­обы­чайно и, точно без всякой воли вашей, вкла­ды­вает вам в душу пре­крас­ные худо­же­ствен­ные образы… он один из тех редких писа­телей, которых, как Диккенса и Пушкина и не­многих подоб­ных, можно много, много раз пере­чи­ты­вать… смерть Чехова это большая потеря для нас, тем более, что кроме не­срав­нен­ного худож­ника мы лиши­лись в нем пре­лест­ного, искрен­него и честного чело­века… Это был обая­тель­ный чело­век; скром­ный, милый…».

26 апреля 1905 года Д.П. Мако­виц­кий записал слова Льва Никола­евича: «Чехов был огром­ный талант, у него было богатое вообра­же­ние, у него было бо­гат­ство образов, как ни у кого».

В «Круг чтения» Л.Н. Толстой включил два осо­бенно лю­би­мых им рас­сказа Чехова — «Беглец» и «Ду­шечка». К рас­сказу «Душечка» Лев Николаевич на­писал после­сло­вие, в кото­ром выра­зил свое несо­гласие с пози­цией Чехова. Лев Никола­евич исклю­чает из текста чехов­скую иронию по отно­ше­нию к геро­ине, делая все для того, чтобы она со­ответ­ство­вала толстов­скому идеалу жен­щины.

В предисло­вии Толстой писал: «Я учился ездить на вело­си­педе в манеже… На другом конце манежа училась ездить дама. Я подумал о том, как бы мне не поме­шать этой даме, и стал смотреть на нее. И, глядя на нее, я стал не­вольно все больше и больше при­бли­жаться к ней, и, несмотря на то, что она, заметив опас­ность, спе­шила уда­литься, я наехал на нее и свалил, т. е. сделал совер­шенно противо­по­лож­ное тому, что хотел, только потому, что направил на нее уси­лен­ное вни­ма­ние. То же самое, только обрат­ное, слу­чи­лось с Чеховым: он хотел свалить Душечку и обратил на нее уси­лен­ное вни­ма­ние поэта и вознес ее».
This site was made on Tilda — a website builder that helps to create a website without any code
Create a website